Говорят, брак по расчету – дело хорошее, лишь бы расчет был правильным. Речь пойдет о браках с иностранцами, а тут, как ни крути, расчет играет не последнюю роль, но произвести его значительно сложнее, чем прикинуть все выгоды и потери от брака с соотечественником. Неизвестных в этом уравнении гораздо больше. Я прожил в Германии с перерывами несколько лет, и передо мной промелькнуло немало экзотических русско-немецких пар. Драм и трагедий – хоть отбавляй, но начну с истории, больше относящейся к области фарса.

Страсти по Достоевскому

Вера – близкая подружка моей сестренки из Краснодара. Она так усердно трещит языком и жестикулирует, что неизменно вызывает у меня ассоциации с пропеллером. Особенного накала и скорости речь и жесты Веры достигают, когда она рассказывает о Генрихе, ее возлюбленном, живущем в Бонне. Хотя «возлюбленный» — сказано сгоряча. Генрих, как мне посчастливилось увидеть в Германии, Веру действительно любит, она отвечает столь же пламенной любовью, но не ему, а удобствам, комфорту и широте возможностей, которые обеспечивает ей молодой немец. Она зовет его Геной, смеется над ним в глаза и за глаза и, помимо этого, давно и упорно встречается со своим бывшим одноклассником. Но своей мечте – жить в Германии, уехать, как она выражается, «в цивилизацию» — она не изменяет. Скоро, совсем скоро последнее собеседование в посольстве, и она, получив «визу невесты», упадет в объятия Германии.

А пока она услаждает себя тем, что перекачивает деньги из кошелька Генриха в свой. К ее чести надо отметить, что это ей удается (нежная привязанность немцев к деньгам достойна отдельного разговора, поэтому тот факт, что в душе Генриха Вера одержала победу над счетами в банке, следует считать исключительным и свершившимся только благодаря поразительной наглости и привлекательности русской девушки). Есть здесь особый пунктик, заслуживающий внимания: как только Вера получает от своего «возлюбленного» очередной подарок или крупную сумму, она трубит об этом чуть ли не в рупор.

Мне она с горящими глазами показывала, например, платье за тысячу евро, взахлеб излагая интригу, путем которой ей удалось «выцарапать» это платье.

Платья, драгоценности и переводы из Германии – это то, что возносит Веру над подругами, над ее довольно скучной жизнью в провинциальном городке. Я с каким-то странным чувством жалости разглядывал сокровищницу Веры, где хранились подарки Генриха – серьги, дорогие туфли, платья, юбки и сложенные в аккуратную стопочку квитанции денежных переводов. Это были жалкие крылья, с помощью которых она пыталась взмыть над своей жизнью. Тот факт, что она хранила квитанции переводов, говорит о многом. Она показывала, как показывают ордена. Но что же Генрих? Неужели он так глуп или так влюблен, что не хочет видеть реальности?

 

Оказывается, в истерической смене настроений Веры, в ее насмешках над ним, в перепадах от презрения к исступленной влюбленности Генрих видит проявления «загадочной русской натуры», и эта чуждость, непонятность манят его не в меньшей степени, чем красота Веры.
Впрочем, поклонника русской культуры, любителя Достоевского, одурманенного образом Настасьи Филипповны, понять можно: приступы финансовой недостаточности он до сих пор принимает за судорожные порывы мятущейся русской души. В Бонн Вера приедет через месяц.

Русский остров

Берлин, Александерплатц. Мы с девушкой, которую зовут Лена, сидим на одной из скамеек этой площади. Ей 19 лет, глаза голубые, волосы цвета соломы, улыбка с глянцевого журнала. Красива. И поэтому, и еще потому, что сегодня такой прекрасный теплый вечер, мне не хочется, чтобы она ехала сейчас домой, к своему мужу. К тому же очевидно, что стремление увидеть супруга поскорее не относится к числу ее сильнейших желаний. Она и скучает по России, и боится в нее вернуться, хочет уйти от мужа и боится без него остаться.

На Александерплатц установлены часы, на которых можно видеть, сколько времени сейчас в разных частях света. Когда в Берлине пробило девять, а в Москве соответственно, одиннадцать, она стала прощаться. Пока она, поднимая со скамейки свою изящную сумочку и поправляя быстрым почти неуловимым жестом соломенные волосы, желает мне всего хорошего, мы совершим небольшую экскурсию в ее недавнее прошлое.

… Это сейчас она не стремится увидеть своего мужа, но два года назад в Санкт-Петербурге, она мчалась на встречи с ним, она была влюблена. Ей было 17 лет, и этот степенный, почти сорокалетний иностранец, по имени Франц, у которого, как ей казалось, был «очаровательный акцент», казался ей не то что принцем, а королем.

Конечно, можно сказать, что ее влюбленность взошла на почве единодушного одобрения родителей, благодаря широте открывшихся с появлением Франца горизонтов, завистливому шепоту подружек, галантности, блестящему умению одеваться и нескупости немца, но из чего только не возникает влюбленность! Так или иначе, из прагматических ли соображений, или романтических увлечений, но любовь Леночки увенчалась браком и эмиграцией.

Вот тут бы поставить точку, но, как говорил Толстой , заканчивать повествование свадьбой все равно как оборвать рассказ в том месте, когда на человека нападают разбойники. Этими «разбойниками» для Леночки оказались бытовые и финансовые неурядицы, взаимное непонимание, возникающее на каждом шагу. Возможно, понимание между людьми – вообще иллюзия, но русской паре поддерживать эту иллюзию гораздо легче, чем немцу и русской. Чуждость Франца, которая поначалу окружала ее ореолом таинственности, аккомпанировала мечтам совсем юной девушки о «принце издалека», теперь проявилась на вполне реальном уровне и стала нестерпимой. Романтизм девушки, увлекаемой «следом за милым» в чуждый ей мир, быстро иссяк, надежды на неограниченную финансовую свободу разбились о систематическую экономность Франца. И обижаться на это она не могла: на себе он экономил не меньше, чем на ней.

Словом, интеграция Леночки в немецкую жизнь потерпела фиаско (так, впрочем, бывает у большинства эмигрантов: живя в другой стране, чувствуешь только верхний план ее жизни, а подтекст и контекст, естественно, ускользают). Однако возвращаться в Россию Леночке не позволяло самолюбие: это как вернуться с золотых приисков, не разбогатев ни на грош. И она стала созидать свой «русский Берлин» — маленькие островки русской жизни посреди немецкой столицы: друзья, посещение курсов для эмигрантов, вечеринки русскоязычных жителей. Благодаря Леночке я узнал многих ее подруг, оказавшихся в схожей ситуации.

Счастливых русско-немецких пар я видел лишь несколько, и почти всегда это были люди, близкие к искусству. Возможно, это давало им возможность воспринимать свои взаимоотношения как увлекательный сюжет, быть одновременно актерами и зрителями, а проживая драмы, уметь отстраняться и исследовать их, пополняя с помощью своей личной жизни творческий багаж. Но на исследовательском задоре личную жизнь не построишь, и, конечно, у этих редких пар были и другие основания для совместной жизни.

Остальные же либо понимали, сколь наивно известное изречение «хорошо там, где нас нет», либо твердо знали, что приехали сюда не за любовью, а за новыми возможностями, и использовали своих благоверных по полной программе.

…Вернемся на Александерплатц. Небо над Берлином темнеет и почти исчезает в вечерних сумерках. Леночка торопится, часы бьют половину десятого, в ее родном Петербурге – половина двенадцатого ночи. Она, поцеловав меня на прощание, уходит Завтра здесь же, в шесть часов вечера.

На кухню, милый!

Вечеринка. Обычная берлинская молодежная сходка: музыка, бутерброды, матрацы на полу, на которых вальяжно расположились гости. Там я познакомился с такими парами: три немецкие девушки были со своими женихами из России. Кто-то вот-вот распишется. Кто-то на грани предложения. Зашел разговор о том, кому идти готовить еду, и по недовольным взглядам русских мужчин, отправившихся на кухню, я понял, что присутствую при конфликте русского, во многом домостроевского понимания совместной жизни с западным пониманием семьи. Домашнее хозяйство в Германии ведется совместно мужем и женой. Принцип практичности и эффективности проник у немецких женщин и в способ одеваться, и в отношение к кухне. Украшать себя, обращать с помощью косметики и модной одежды к каждому встречному и поперечному сексуальный призыв, поставив, таким образом, женскую привлекательность над личными достоинствами – это большинством молодых немок воспринимается как привет из XIX столетия. И посвятить свою жизнь услаждению желудка мужа и кухонными перипетиям – кому это надо?

… Через час еда была готова, нахмуренные мужчины внесли тарелки с едой в комнату. Один из них, подавая своей лежащей на матраце подруге тарелку с салатом, сказал: «И все-таки я надеюсь, что скоро найду работу, а домашним хозяйством будешь заниматься ты». «Мечтай!» — ответила ему подруга, и эта реплика вызвала хохот двух других невест. Однако эти пары показались мне довольно дружными. Возможно, побочных соображений (деньги, другая страна, освобождение от надоевшей жизни, этнографический интерес) в этих союзах меньше. Пары, состоящие из женщин-немок и русских мужчин, существуют по совершенно иным законам, но это уже, как говорится, совсем другая история…

В немецкой прессе приводят такие данные. Восемьдесят процентов браков между иностранцами распадаются. Пусть это и так, но, на мой взгляд, браки и романы между представителями разных культур – подлинная школа компромисса и терпимости, они расширяют горизонт, позволяют под другим углом зрения взглянуть и на тот тип отношений мужчины и женщины, что сложился в нашей стране.